- Вот и Новый Год на носу, - задумчиво сказал Хаккинен, - а я так никого и не зарезал.
Биренковен в углу испуганно прикрыл своим телом котят.
- Сам жри свою шаверму, - поморщился Мойша Ривфадер и вышел. Сверху падал снег.
"Хорошо..."
Залюбовавшись предновогодней природной идиллией, Мика едва успел увернуться от снежка.
- Твою мать, Сорум! Совсем криворуким стал на старости лет - попасть не можешь?
Мэтт Сорум вылез из сугроба, озираясь по сторонам.
- А я шо?.. Ты мне объясни, Мойша, як воно так, шо у нашему колхози квитки, а у вас на Бодоми ция била погребень...
- Слушай, Мэтт, хорош из себя древнего укра изображать. Ты лучше доложись, как у тебя идут дела с поиском Лаптума.
- Это не я, - сказал Сорум, отступая к ближайшему дереву. - Это всё Туполев...
В дерево прилетел ещё один снежок.
- Так-то вы к Новому Году готовитесь, - из соседнего сугроба вылез Копосов. - Вот у нас...
Хаккинен отвернулся и заткнул уши: слышать о недосягаемой Верховной Рельсине и её компоте было невыносимо больно. "Почему им, сукам, так везёт? Ну почему?.. даже Ёксель, начальник КонтрРОЗведки, сподобился, а Слэш и вовсе дудутрофей от неё получил... Один я, как этот самый..."
Из землянки появился Биренковен с маленьким пушистым комочком на руках.
- Дмитрий Саныч, Вам котёнок не нужен? А то съедят же...
Хаккинен показал ему кулак.
- Пирожки с котятами, говорите? - облизнулся Демиург. Тони поспешно залез обратно.

Зильберман и Каганович наряжали ёлку вместе. Иногда они "кагбэ случайно" касались друг друга губами, что неоднократно переходило в затяжные поцелуи с жаркими объятиями, поэтому процесс придания ёлке праздничного вида продвигался медленно.
- Макс, - сказал Каганович, - мне тут странный сон приснился. Как будто Мрак, цензурой его за ногу, заставил нас с Мэри портреты лётчиков-героев из ящика в седьмом ангаре доставать перед ДОДом. А ДОД вроде на Новый Год планировался. Ну, Мэри его на три буквы послала, он превратился в галку и улетел. А Мэри ко мне наклоняется и шепчет: "Дим, а я его нахлебала! Давай вытащим не все, а только те, которые я тебе скажу". И подмигивает, сука. Таскал-таскал я эти портреты, ставил в угол, думаю: щас Константиныч придёт, ругаться начнёт, что всё опять захламили, трактору не выехать, и хотел у Мэри спросить, долго ли ещё, глянул - а её нету. А вместо портретов все они, Герои, и стоят передо мной. Впереди Покрышкин, Кожедуб и Талалихин. Чуть подальше - Сенько с Тараном, и у Тарана в руках Чумадан Оранжевый, а на ём портрет Туполева в ситском плаще. Пока я стоял фтыкал, Талалихин и говорит: "У меня к Вам, товарищ Каганович, два вопроса. Первый - почему на Ипсилоне интернет барахлит, и второй - что всё-таки за штуки такие слэш и яой?" А Туполев с крышки Чумадана ему и отвечает: "Слэш - это гитарист Guns N'Roses. Бывший. А яой - это то, чем вот эта морда на борту занимается!" И на меня смотрит. И так мне стало стыдно, что я проснулся в ужасе.
- Дурашка, - Зильберман ласково почесал его за ушком, - небось опять на дайрях сидел с чужого аккаунта. Кстати, с чьего на этот раз?
- Да не помню. Какого-то поцреода недорезанного, на "К" начинается. Восстановил от его имени порушенную справедливость, открыл народу глаза на советскую пропаганду... Забей. Пароль у него, кстати, простой. Взломать - как два пальца об асфальт.
"Гомосятина", - брезгливо думал Шмиер, сидя под ёлкой в мишуре и блёстках. У него тоже чесалось ухо, но, во-первых, почесать было некому, а во-вторых, нельзя, потому что на нём стоял жучок. Хитрый Хаккинен всё предусмотрел.